Диалекты, кухня и Кривой Рог: о чем на самом деле пишет Евгения Кузнецова

Стиль письма я определяю как наблюдение за другими. И оно, это наблюдение, может быть на разных уровнях.

Или если речь идет о художественной прозе, то это на уровне людей, эмоций, отношений. А если речь идет больше об исследовательском письме, то это уже наблюдение на уровне общества.

Наверное, если честно, после второй книги, после «Стремянки». Тогда я поняла, что художественные книги меня могут кормить.

Я и раньше определяла себя прежде всего как писательницу художественных произведений, но тогда появилось ощущение, что это прямо то, чем я могу заниматься всю жизнь, надеюсь.

Я родилась в Кривом Роге, но после моего рождения мой дедушка решил реализовать свою мечту — построить дом в селе, где он родился, и провести там пенсию. Он это сделал, и постепенно за ним переехала вся семья – моя мама, мы с сестрой.

Поэтому росла я в Винницкой области, но Кривой Рог все равно был очень важной частью моей жизни. У нас постоянно было много гостей. Дедушка рано ушел на пенсию, его коллеги часто приезжали.

Мы также часто ездили в Кривой Рог. Для меня это был город-портал между домом и морем, потому что мы всегда ехали через него на Азовское море в Геническ, который теперь оккупирован. Поэтому Кривой Рог для меня один из моих якорных городов.

Это улица, которая раньше называлась Щорса. Ее недавно переименовали в Каштанову. Я очень хорошо ее знаю: там действительно растут каштаны, хотя когда-то росли тополя.

Мой дедушка занимался озеленением района и очень подробно рассказывал, как убирали старые тополя — они были большие и давали много пуха. Дедушка был большим фанатом Киева и хотел сделать на этой улице филиал Киева. Он закупил каштаны именно того сорта, который произрастает в Киеве.

Людям не всем нравилось, что тополя срезают. Дедушка даже инициировал опрос, какие деревья сажать. А потом признался, что к тому моменту каштаны уже были закуплены. То есть, это была такая игра в демократию.

Где-то в 2014 году улицу переименовали в Каштановую. Мой дедушка был очень рад этому, потому что название Щорса ему не нравилось. Когда я спрашивала: "Кто такой Щорс?", он отвечал коротко: "Бандит".

Если есть сомнения, то я не пишу. Пока есть сомнения, я думаю о книге. Ношу ее в голове, продумываю. А когда сомнения исчезают, тогда сажусь писать.

Нет. У меня есть самокритичность еще на уровне внутреннего правки до публикации. Если мне текст публикации не нравится, то его просто не будет.

Пожалуй, начало. Иногда бывает фальстарт: кажется, что пора начинать, садишься писать — и понимаешь, что нет, еще не время. Дальше я пишу линейно, не кусками. История тогда просто разворачивается.

Потому что она затрагивает персональное. И затрагивает то, что что-то плохое сделали с нашими бабушками и дедушками. Потому это очень эмоционально.

Да, конечно. Для меня говоры – важная часть речи. Я хочу, чтобы язык в моих произведениях был жив. Но использую только те говоры, которые хорошо знаю.

Нет, конечно. Я провоциру языковой комфорт. Мне хочется, чтобы мои герои говорили живым языком, таким, как люди говорят в жизни.

Различные жанры могут писаться на совершенно разном языке. Я за разнообразие: чтобы были сложные тексты, очень метафорические тексты и чтобы были более живые тексты. Я пишу на более живом языке.

Потому что это очень многое может рассказать о людях в целом. Мы часто едим, мы часто взаимодействуем с едой. Это немаловажная часть человеческой жизни и все ритуалы вокруг еды. Поэтому это тема, которая касается всех.

Нет, не чувствую. Я книги издаю по мере того, как зреют истории.

Скорее нет. Скорее то, что со мной происходит лично. Но со мной происходит то, что происходит со страной. Поэтому, думаю, многие находят эти тексты близкими.

Я не думаю, что тренды могут быть искусственными. Возможны тексты конъюнктурные, но это во всякой литературе такое бывает.

После диктанта, потому что там было три диалектных слова, был такой всплеск разных вариантов диктанта, написанных разными говорами. Кафедра диалектологии университета Шевченко заинтересовалась этим и собрала корпус текстов. Теперь они используют его при обучении студентов.

Если речь идет о художественном письме, то просто пишешь то, что тебе болит. И очень четко чувствуешь пределы.

К примеру, сегодня мы стоим в Вильнюсе, и будет выступать Артур Дронь. Он воевал и написал книгу о войне. Я не могу написать такую книгу, потому что я войну своими глазами не видела. Поэтому пишешь то, что видела сама.

Надо не бояться быть другой. Можно было бы после «Спросите Миечку» постоянно писать нечто подобное, но это когда-нибудь закончится. Поэтому я буду писать ту историю, которую есть, а не ту, которая может быть или не быть успешной.